Так вот, посмотрела я сегодня цветные фрагменты второй серии "Ивана Грозного". Со знаменитым танцем Федора Басманова, после которого Иван становится на колени перед дурачком, наряженным в царские одежды. И вдруг увидела - это же театр Кабуки!
И сразу понятен Федька Басманов в женской одежде, - конечно, кабуки. И стало ясно, почему царь, вставая на колени, вдруг оказывается в черной шубе, которую непонятно когда успел накинуть на плечи. Да просто режиссеру нужно было, чтобы царь превратился в персонажа японской гравюры, фантастическую, изломанную фигуру. Темный мех, если его специально не высвечивать, как раз и получается при съемке черным пятном, таким, каким часто изображают одежду на японских гравюрах.
Стало мне интересно, и полезла я в инет свою безумную догадку проверять.
И она полностью подтвердилась.
Эйзенштейн не только знал японский язык, не только приравнивал кадры к иероглифам, но и тщательнейшим образом изучал театр кабуки и, когда театр Кабуки-дза гастролировал в Москве, был постоянным зрителем. И с актерами общался, и распрашивал их, и даже, как ни парадоксально, объяснял им традиции их собственной театральной культуры.
http://www.kinozapiski.ru/print/569/
Интересно, да?
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
annabaskakova- annabaskakova
Comments
и ведь тогда явно еще не было моды на все японское и тем более не было фанатов аниме...
А Эйзенштейн не унимался:
- Картина замечательная, только авторы проявили узость художественного кругозора и отошли от строгих канонов – от стиля французских порнографических открыток в Бакинском варианте начала века. Вот смотрите!
Он взял листки бумаги начал на них рисовать. На листках появлялись герои в костюмах только что увиденного фильма, только в варианте Эйзенштейна они были одеты лишь выше пояса. Нижняя половина тела была изображена во всех анатомических подробностях мужского и женского пола.
- Разве не видно, насколько интереснее получился бы фильм? Всем сразу стало бы ясно, куда стремятся герои, за что они страдают и борются.
Эйзенштейн нарисовал штук пятнадцать скабрезных картинок и раздал их присутствующим. У всех сон моментально пропал. В комнате стоял хохот.
- Хорошо, - смеясь, сказал я, - будь по-вашему, но Сталину я доложу, что картина неважная.
- Извините! – возразил Эйзенштейн. - Авторы фильма создали особый стиль «Бакинской порнографической открытки». Требую занести мое мнение в протокол!
Прошло три дня, членов худсовета вызвал начальник Комитета по делам кинематографии Большаков.
- Каково ваше мнение по поводу картины «Аршин мал алан?»
- Посредственное кино, - ответил я.
Начальник уже хотел было перейти к следующему вопросу, как вдруг вскочил Эйзенштейн:
- Позвольте, Михаил Ильич, а мое особое мнение?
Большаков насторожился.
- Некоторые хотели утаить от вас мое мнение.
Большаков потребовал:
- Товарищ Ромм, докладывайте.
- Пусть он сам и докладывает,- мрачно сказал я. Ситуация становилась непредсказуемой. А Эйзенштейн бойко заговорил:
- В картине есть стилевое единство, это произведение высокого искусства. Я не стану вдаваться в теорию, я товарищам уже все объяснил и даже зарисовал. Один недостаток в ней – это излишек костюмов.
Большаков понял по-своему:
- И мне картина понравилась. Однако я же говорил с самого начала съемок – смета раздута, надо было бы денег урезать. А где, в каких эпизодах, по-вашему, излишек костюмов?
- А во всех.
- Не понял?
- Ну, любая половина лишняя.
Тут режиссер Тахмасиб ошалело спросил:
- Как это?
- Хватит, товарищи, это вы в своем творческом кругу обсудите. А я отправлю товарищу Сталину отчет, где выскажу наше с Эйзенштейном особое мнение, что картина – открытие в искусстве. Только вы уж приложите для наглядности рисунки, о которых вы говорили, - сказал Большаков.
Эйзенштейн протянул ему с серьезным видом какую-то бумажку.