Я дважды видела Венечку Ерофеева.
Нет, не писателя Венедикта Ерофеева. Я видела самого Венечку. Впервые это произошло осенью 1988 года, в троллейбусе, который едва тащился поздним вечером по Ульяновской улице.
В салон троллейбуса вошел пьяный гражданин. Длинный чуб все время падал на его лицо, в полупустой бутылке, зажатой в руке, плескался портвейн.
- Ребята, - обратился гражданин к моим спутникам, - подскажите, как к Кремлю проехать! А то я все время на Курский вокзал попадаю… Хотите портвейну?

Сердце мое тревожно забилось. Передо мной, слегка пошатываясь, стоял призрак литературного героя, обретший плоть и кровь.

Мои спутники - молодые каратисты, изучавшие в спортивном зале на Ульяновской улице стиль шотокан, Ерофеева не читали. Они отказались от портвейна и принялись терпеливо объяснять, что троллейбус ходит по кольцу и приезд на Курский вокзал неминуем. Венечка рассеянно слушал, время от времени попивая портвейн из горлышка. Вскоре он покинул троллейбус и ушел – как я думала, навсегда.

Я молчала об этой встрече десять лет. Но 25 октября 1998 года у пригородных электричек Курского вокзала я увидела его вновь.

На сей раз Венечка Ерофеев был торжественно открываемым памятником. Он бежал, судорожно прижимая к груди чемоданчик, но путь ему преграждало стекло, вставленное в раму. Играл оркестр, Венечке желали «земли прахом и мир пухом», народ жался к металлическим загородкам.

А потом праздничный поезд, битком набитый поп-звездами, поклонниками Ерофеева и ящиками с водкой, уехал в Петушки, сам же Венечка остался у пригородных электричек. Но ненадолго – памятник простоял всего шесть часов.

Оказалось, что был он гипсовым, крашенным бронзовой краской, а изготовители не имели ни денег на его отливку, ни разрешения на установку. В бумагах, блуждавших в недрах моего родного Комитета по культуре, Венечка значился как «временное украшение праздника».

В конце концов Венечку и его возлюбленную все-таки отлили в бронзе и поставили на одной из московских площадей. Но я знаю - этим история Венечки не могла закончиться. Подобный Летучему Голландцу, до сих пор бродит по кольцу с полупустой бутылкой портвейна в руках - и ищет Кремль. Он остался здесь, превратился в тщательно оберегаемую от посторонних тайну Москвы. Он едет в троллейбусе, прихлебывая свой портвейн, и хор ангелов, незримый и неслышимый для других, сопровождает его. И наша любовь не дает ему соскользнуть за грань небытия.