...Слетала на Сокотру. Первые два дня было скучно - делать там особо нечего. Песок пронзительно-белый, в нем лежат раковины величиной с небольшую кастрюлю, вода невероятных оттенков - от пронзительно-синего до нефритового - и почти везде нельзя купаться из-за сильных волн и течений. Я ни разу не решилась отплыть от берега больше чем на несколько метров, хотя неплохо держусь на воде. Даже когда стоишь в воде по колено - волны лупят тебе в живот, как в боксерскую грушу. Драконовые деревья не впечатлили. Бутылочные - да, интересные. Пейзажи красивые, но я не очень люблю снимать пейзажи, а портреты на Сокотре снимать очень затруднительно - местное население, особенно дамы, КАТЕГОРИЧЕСКИ против любой съемки. Питалась все эти дни консервами, которые мне дала в дорогу Карина Йеменская, пила заранее закупленную в единственном городе на Сокотре - Хадибо, - бутылочную воду, ибо, как предупредила Карина, с водой там перебои. Цены на острове несусветные, и все делается очень долго. Объясняется это тем, что там очень мало туристов и, как следствие - нет соответствующей индустрии. Если хочешь, сидя в кемпинге, пообедать - надо сообщить об этом хозяину кемпинга накануне, чтобы он договорился с рыбаками о покупке рыбины, с одним поваром - чтоб он эту рыбу пожарил, с другим - чтоб испек хлеба. Мне было проще консервов поесть, тем более, что финансы уже поют романсы, а порция еды в кемпинге стоит около полутора тысяч риалов (на эти деньги в столице можно в ОЧЕНЬ хорошем ресторане перекусить). Спала в кемпингах, под пальмовыми навесами, ибо гостиницы есть только в этом самом Хадибо, а делать там нечего. Под шум океанских волн спать почти невозможно. У меня не получается, по крайней мере. Наверное, дело в том, что этот шум - не ритмичный, громкость его варьируется, и привыкнуть к нему трудно.
Но все же я осталась довольна поездкой, потому что подсела на сноркелинг. Хотя я по неопытности сильно изрезала ноги о кораллы и наглоталась соленой океанской воды - осталась очень довольна. Никогда не думала, что вдруг сама увижу мир коралловых рифов, что разноцветные рыбки, которыми я любовалась в детстве в книжке Джой Адамсон, будут проплывать прямо подо мной. Некоторых я даже узнавала. Фантастика! А еще огромные кораллы - разноцветные, многометровые. А еще морские ежи! Живые - не сушеные! Мурена! Скалярии! Я смотрела, как рыбы гоняются друг за другом, прячутся в зарослях кораллов - и все это по-настоящему... Наверное, я когда-нибудь все-таки попробую дайвинг. А еще я с местными девушками пообщалась - вот плюсы одиночного путешествия, была бы я с мужчиной, они бы меня к себе никогда не позвали. Потом расскажу поподробнее. Жалко, что они так категорически против съемки - многие сокотрийки настоящие красавицы.
В Россию я должна вернуться 2 декабря.
Оказалось, что за прошедшие годы Амина стала известной йеменской художницей. Она по-прежнему красавица - пожалуй, она стала даже красивее, чем прежде. У нее классные работы и большая мастерская в центре Саны. Сегодня была у нее в мастерской на встрече с художницами из Ходейды. Кто бы мог подумать, что эти девушки, которые ежедневно надевают черную абаю и никаб - художницы-абстракционистки, что они создали в Ходейде собственное творческое объединение "Цветная аура" и Дом творчества? Нет, ничегошеньки я пока о Йемене не знаю. До сих пор я видела эту страну средневековой, и вдруг неожиданно встретилась в ней с 21 веком.
Да, завтра утром я вылетаю на Сокотру и буду там дня четыре.
- Вы едете себе в маршрутке, битком набитой мужиками в юбках и головных платках, и ничего плохого не делаете. Вдруг наперерез маршрутке мчится полицейская машина. Полицейский знаками просит вас выйти вместе с вещами, пересесть к нему в машину и везет вас неизвестно куда.
-Чтобы вам не было скучно, полицейский развлекает вас пением.
- Ведя машину, полицейский употребляет наркотики. Он предлагает наркотики и вам и очень обижается, когда вы отказываетесь.
- В машину подсаживается еще один полицейский, и вы с вещами лезете в кузов, потому что в кабине стало слишком тесно. Чтобы ваш рюкзак, в котором лежит ноутбук, не вылетел за борт, его приходится пристегивать к станине пулемета.
- Полицейские, посовещавшись, требуют, чтобы вы немедленно вернулись обратно в столицу, потому что у них в городе слишком опасно. Вы наотрез отказываетесь, и они сами везут вас осматривать местный музей, а также древние мечети (в мечети вас пускают, несмотря на то, что вы одеты в джинсы и футболку и ходите с длинными распущенными волосами).
- Смотритель музея, увидев, что вы фотографируете древнеримскую колонну, начинает с грохотом двигать ее из темного угла к окошку, чтобы вам было удобнее снимать.
- Полицейские дружно уговаривает вас произнести слова: "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его". Вы их произносите, после чего полицейские перестают показывать солдатам на блокпостах ваши документы, объясняя, что везут русскую мусульманку, и вас повсюду пропускают с почетом.
-Вы едете вдоль полей, сплошь накрытых разноцветными тентами, чтобы посевы не завяли на солнце. На полях трудолюбивые крестьяне возделывают наркотики, то и дело отщипывая с грядки листочек-другой.
- Полицейские привозят вас в недорогой отель. Вы обнаруживаете, что на вашем белье уже кто-то спал. Вы просите заменить белье, и вам приносят другое – тоже грязное. Вы достаете из рюкзака свой спальник и заказываете чай. Портье рапортует, что чай будет обязательно.Через час вам звонят и сообщают, что чая не будет.
- Вы засыпаете, и ночью вас будит хозяин отеля, чтобы узнать, каковы ваши планы на завтра, и сообщить о них полиции.
- С утра у входа в гостиницу вас ожидает полиция, и все повторяется.
- Интересно, - говорю я, - я тоже фотограф.
- Ну и как вам портреты? - спрашивает хозяин фотоателье.
- Хорошие, - отвечаю, - но есть маленькая проблема со светом ...
- В глазах! - радостно подхватывает фотограф, который, оказывается, отлично понимает, что в каждом глазу у моделей - по два одинаковых круглых блика, отчего они выглядят косыми. И смотрит на меня с уважением.
Я прошу разрешения осмотреть студию. Источников света два - мощная электрическая лампа и старенькая вспышка, направленная в зонтик. Стоят они слева и справа, так, что свет от них должен перекрещиваться. Сзади - рисованный фон. При этом снимки вполне себе симпатичные. Я бы сама тут с удовольствием поработала, честное слово. Я не выдерживаю и прошу подарить мне на память один из образцов, висящих на стене. На выцветшей карточке размером 10х15 двое гордых мужчин в юбках и камуфляжных рубахах стоят, вытянув руки по швам. За их спиной анилиновое солнце садится в голубой океан, а в небе загораются белые звезды. Фотограф тут же снимает карточку , поясняя, что она десятилетней давности, и дарит мне. Один уголок оторван. Не беда.
- А знаете, - говорит мне фотограф, - я ведь еще и мастер каллиграфии. Хотите, я вам что-нибудь напишу на память?
Конечно же, я хочу. Он берет черный фломастер и каллиграфическим почерком пишет мне на листе бумаги молитву. "Алла бисмилля..." И рядом - мое имя.
Я в восторге и дарю ему хохломскую ложку.
Мы расстаемся, очень довольные друг другом. Я выхожу на шумный Мидан Тахрир, где можно купить все и прямо сейчас - от автоматного рожка до лохматой шубы - и вдруг начинаю соображать - на каком же языке мы общались? Я по-арабски знаю не больше 20 слов. И хозяин студии знает слов 20 по-английски и уж, конечно, не говорит по-русски.
А ведь разговаривали. И все было понятно.
Может быть, я предпочла бы привычную дешевую гостиницу и грязную забегаловку, где мужики в юбках сидят прямо на полу и едят хлебом бобовую пасту. Но в цивилизации тоже много хорошего. Я для себя решила, что эту поездку начну приятно - вот такой чудесной отдыхательной поездкой с друзьями, снимая в легком режиме, а там будет видно. Пока мы купаемся в море и объедаемся лангустами, свежепойманной рыбой и прочими вкусными вещами, Слава весело повторяет: "Вы находитесь на охваченной гражданской войной Юге и терпите лишения".
...Похоже, по Йемену стало практически невозможно шляться самостоятельно, без сопровождения полицейских. Дают в сопровождение то пулемет, то парочку солдат, которых подсаживают в машину вне зависимости от твоего собственного желания.И это в хорошо знакомых мне местах, где прежде запросто можно было гулять одной, стопить местный транспорт и все прочее. Контроль за безопасностью налажен блестяще. Сегодня наша машина заглохла, и мы задержались минут на тридцать, не отвечая на мобильники,ибо пытались завести мотор и были заняты. Тут же местная полиция принялась нас искать, нашла за полчаса и помогла осуществить ремонт. Вся история - поломка, починка и отъезд из города - заняли часа полтора. Так что с безопасностью все окей. А как теперь фотографировать в этой стране - не знаю.
Спасибо за заботу, но Йемен вполне себе безопасная страна, проблема лишь в том, что о ней вспоминают в новостях исключительно в тех случаях, когда захватывают заложника или происходит теракт. И то и другое - большая редкость, но во всех остальных случаях Йемен новостийщикам не интересен.
Так что сама поеду и всем советую.
http://community.livejournal.com/yement
( Много картинок. Небольших )
- Спасибо, но мне не нужен гид, - отвечаю я.
- Я готов показать Вам город бесплатно, я практикуюсь в английском, - не унимается мой собеседник. Понятно – он хочет отвести меня в гостиницу и получить проценты. Мой приятель рассказывал, что один из жителей Забида сдает напрокат гостиную своего старинного дома – «мафраж», скорее всего, меня поведут именно туда. Ладно, меня такой вариант вполне устраивает.
Мы бредем по извилистым, узким улочкам. Над городом бушует ветер, носит туда-сюда клубы мелкой белой пыли, которая мгновенно покрывает меня с ног до головы, лезет в нос и глаза и, - что самое печальное - забивается в кофр с фотоаппаратурой. При этом я буквально плавлюсь от жары – и это в начале января!
Забид, в отличие от других городов Йемена, действительно похож на декорацию к сказкам «Тысячи и одной ночи». Дома белые и невысокие, украшенные рельефными поясками и узорами, отгорожены от посторонних глаз высокими стенами. Эти стены придают городу таинственность, делают его загадочным и молчаливым. Над домами лениво кружат десятки соколов, время от времени они ныряют совсем низко – прямо над головами. Время от времени нам попадаются стайки спешащих куда-то женщин, - они с головы до ног закутаны в черное, узкая прорезь чадры открывает только огромные, старательно подведенные сурьмой глаза. Чадра превращает в загадочную красавицу любую женщину. Но лица играющих на улицах девочек-подростков, которые еще не носят чадру, изумляют своим классическим совершенством. Любая из них могла бы победить на международном конкурсе красоты, но здесь ни о каких конкурсах, наверное, никогда не слышали. В будущем этих юных красавиц ждет замужество, бесконечная работа по дому и рождение десяти, а то и пятнадцати детей. Деньги за невесту выплачиваются годами, - фактически девушек просто покупают у родителей в рассрочку. О согласии девушек и речи не идет, впрочем, те считают ситуацию вполне нормальной и впоследствии даже хвастаются друг перед другом выплаченной за них суммой. Богатый мужчина может позволить себе и нескольких жен. Деревенские женщины никогда против этого не возражают – для них каждая новая жена будет союзницей и помощницей по дому. А вот для городских, образованных женщин новый брак мужа часто становится трагедией.
В тени домов полулежат мужчины в серых узорчатых юбках, с кинжалами, заткнутыми за пояс. Одни лениво попивают чай, другие жуют листья ката – легкого местного наркотика, продажа которого в Йемене легализована и который почему-то всегда заворачивают в шуршащий целлофан красного цвета. Старухи в ярких платках, повязанных особым способом – один конец сворачивается спиралью и обвивается вокруг лба, продают сладости и фрукты. На базаре продают также цыплят – для красоты их окунают в анилиновую краску, из-за чего бедняжки напоминают разноцветные китайские игрушки. Мне говорили, что после такой процедуры выживают немногие счастливчики.
- Вот мечеть Искандар-Баши, построенная в 19 веке – показывает мой собеседник на красивое строение, украшенное высоким белым минаретом. Он преспокойно ведет меня во двор. После фильма Пазолини город попал под охрану Юнеско и упомянут во всех путеводителях по Йемену. Как следствие, жители Забида привыкли к туристам и не пугаются, когда во дворе мечети появляется женщина в брюках и без головного платка, явно немусульманка.
Во дворе мне показывают надпись – символ династии, при которой мечеть была построена, - я расслышала ее название как «Зигдид» и еще одну – символ династии Отман. Переступить порог небольшого молельного зала я не решаюсь, да мне и не предлагают, однако я преспокойно делаю снимки. Молящиеся не против. Один из них охотно позирует мне на фоне символа династии, при этом не выпуская из рук автомат. Потом меня ведут в другую мечеть, огромную и торжественную – кажется, она называется Абу Мосль аль Ашар.
Наконец мы оказываемся в том самом мафраже. Выясняется, что мой добровольный гид – племянник хозяина. Просто удивительное совпадение! Что ж, место, которое мне охарактеризовали как «не слишком удобное, зато аутентичное» таковым и является. Великолепная зала с окнами, украшенными резными ставнями и витражными полукружиями - камариями, разделена на две части – катовую и мафраж. В одной половине, по местной традиции, полагается курить кальян и наслаждаться катом, рассуждая о политике и поглядывая в телевизор, в другой – пить чай и спать. Обе комнаты густо увешаны цитатами из Корана, а также портретами президента Йемена Али Абдуллы Салеха и Саддама Хусейна. Портретов президента я насчитала тридцать, что же касается Саддама Хусейна – то я сбилась, кажется, на девятом.
Хозяин произносит по-арабски длинную фразу, в которой я понимаю только одно слово – «Пазолини». Вообще-то после месяца путешествия по стране я стала иногда разбирать отдельные фразы на арабском языке, но хозяина не понимаю вообще. Он указывает мне на длинные ряды диванов без ножек и поясняет через переводчика, что я могу спать везде, где захочу. Потом приносит толстый альбом на французском языке, посвященный Забиду, долго листает его и наконец находит то, что искал – два кадра из фильма Пазолини, а еще фотографию того самого расписного потолка, под которым мне предстоит ночевать.
Вообще-то я не имею никакого права жить в этом мафраже. С исламской точки зрения женщине вообще неприлично путешествовать одной. Ночевать не в гостинице, а в частном доме – значит себя полностью скомпрометировать. А ложиться на диван, когда фактически в той же комнате трое мужиков рассуждают о политике и курят кальян – это вообще что-то из ряда вон выходящее. Но я иностранка, существо другого вида, так что мне все это, наверное, простится. Во-первых, я страшно хочу спать, во-вторых, надеюсь сделать интересные фотографии.
Я уже почти сплю, но хозяин объясняет, что ему и его гостям необходимо совершить намаз. Мужчины молятся, припадая к полу, цветные лучи света, прошедшего сквозь витражи, играют на их белых одеждах. Я фотографирую намаз и снова пытаюсь заснуть. Хозяин и гости затевают громкий спор о политике, потом включают телевизор. Тут я теряю терпение, выгоняю всех прочь и засыпаю. Ветер завывает в маленьких окнах, бросает в гостиную клубы пыли и песка, и моя камера, легкомысленно оставленная на диване, немедленно приобретает такой вид, словно ее забыли на неделю в пустыне Сахара.
Через час меня будят. Мужчины возвращаются с большими свертками ката в руках, рассаживаются в соседней комнате на высокие кровати – в Средней Азии такие назвали бы дастарханами, - и начинают процесс жевания. Для того, чтобы кат подействовал, необходимо ждать несколько часов. Свежие молодые листья тщательно разжевывают, засовывают получившийся огромный ком за щеку и неторопливо посасывают, время от время запивая водой и покуривая. Постепенно лица мужчин расслабляются, глаза становятся пустыми, на губах играет рассеянная улыбка. Я потихоньку, чтобы никто не заметил моего ухода, прокрадываюсь к выходу и иду снимать город. Но давешний гид догоняет меня на улице и ведет показывать дом, где жил Пазолини.
На крыше дома Пазолини, над красивым резным фризом, сидит сокол. Ветер раздувает его перья, насильно заставляет раскрывать крылья, превращая гордую птицу в подобие огромного взъерошенного воробья. Мы поднимаемся по узкой лестнице на площадку, на которой в загончике содержатся козы. Проходим через двор, в котором сушатся табачные листья. Окна, сквозь которые Пазолини смотрел на тонущий в белой пыли город, - сплошные крыши и пальмы, - забраны металлическими прутьями. Пейзаж за окнами, на мой взгляд, довольно скучный.
Появляется хозяин дома по имени Мухаммед. Он одет в одну лишь клетчатую юбку – по местным понятиям, это не слишком прилично, - но ничуть не смущается. Только заметив камеру в моих руках, Мухаммед надевает рубашку и повязывает головной платок. Он тоже спрашивает, знаю ли я, что в Забиде снимал Пазолини, и ведет нас в мафраж, почти неотличимый от того, в котором я остановилась. Разве что он меньше по размеру и в большие окна вставлены разноцветные стекла – оранжевое, голубое, красное… Подозреваю, что их вставили уже после того, как Пазолини закончил свой фильм. Мухаммед приносит уже знакомый мне альбом на французском языке и долго листает страницы, разыскивая кадры из фильма. Он разжигает угли в маленькой курильнице – «бахур», кладет туда благовония и вдруг пытается задрать мою футболку, чтобы окурить ее ароматами изнутри. Я отталкиваю его руку, и тогда Мухаммед окуривает благовониями мою шляпу, потом подсовывает бахурницу мне под волосы, уверяя, что эта процедура мне не повредит.
- Наши женщины окуривают себя такой штукой между ногами, - объясняет мой гид. – Нынешней ночью ты будешь хорошо пахнуть!
Я в шоке – за все время путешествия я впервые встречаюсь со столь бесцеремонным поведением и с такими шутками, абсолютно не характерными для мусульманского мира. Были, конечно, и отдельные неприятные случаи, но они не в счет, - в массе своей йеменские мужчины всегда вели себя крайне вежливо. Они отодвигались от меня в маршрутке, чтобы случайно не задеть и не обидеть, спрашивали, не заблудилась ли я и не надо ли мне помочь, и никогда не делали грязных намеков. Когда я захотела сфотографироваться на память с молодым человеком, учившим меня стрелять из автомата Калашникова, и обняла его за плечо, - в России это было бы вполне невинным жестом, - юноша густо покраснел, и я чувствовала, как робко его рука скользит по моей талии.
Здесь все по-другому. Туристы, приезжающие в Забид, ищут здесь фантастическую реальность, созданную Пазолини, или хотя бы намек на нее. Любовные приключения, эротика, внебрачные связи - по сути, вещи невозможные в мусульманской стране. Но Мухаммед ведет себя так, словно все вышеперечисленное является нормой, - видимо, он привык к хихикающим поклонницам Пазолини, которые не смущаются из-за неприличных шуток и позволяют окуривать детали своей одежды.
Мухаммед угощает меня чаем, предлагает купить благовония, смачивает водой стол и дверь, чтобы я оценила красоту росписи по дереву (иначе росписи не видно из-за пыли).
- Что находится сейчас в этом здании? – спрашиваю я.
- Здесь дом для туристов, - говорит Мухаммед. – Можно сюда прийти, выпить чаю, можно даже переночевать в этом мафраже.
Глаза моего гида становятся ледяными. «Эта туристка уже ночует в другом мафраже, у моего дяди» - заявляет он. Мне немедленно хочется уйти из обоих мафражей и переночевать в обычной гостинице. Я оканчиваю съемку, складываю штатив, но Мухаммед неожиданно восклицает: «А деньги? Я же тебе позировал?».
О ужас. Где ты, сказка Пазолини, где ты, восточное гостеприимство?
Мы спускаемся на первый этаж дома, и гид спрашивает, не хочу ли я познакомиться с женщинами. Хочу, конечно, - когда еще представится случай узнать, как живут восточные женщины, как они выглядят без своих длинных черных платьев-абай, без чадры! Меня запускают внутрь, сквозь ворота в высокой стене, и сразу же их захлопывают за моей спиной. Во дворе сидят две старухи и одна молодая девушка, все они со страхом смотрят на мою фотокамеру, – почему-то женщинам в Йемене нельзя фотографироваться, это считается постыдным занятием. На молодой девушке странное серое платье из грубой ткани, похожее то ли на ночную рубашку, то ли на мешок. Платье некрасиво топорщится. Должно быть, девушка была бы очень привлекательной, если бы не это серое рубище, не грязные босые ноги и неухоженные волосы.
Старухи с интересом рассматривают мое лицо и волосы, трогают за одежду, стаскивают шляпу, чтобы получше рассмотреть. Я здесь – случайно залетевшая экзотическая птица, туристка-одиночка, путешествующая по стране без группы, что в Йемене является вещью почти неслыханной. Девушка приносит флакончик с хной и предлагает разрисовать мои руки узорами. Наверняка потом попросит денег, ну да ладно – может быть, в процессе росписи удастся сделать хотя бы один кадр. Меня разрисовывают, тем временем одна из старух, толстая, как бочка, берет веник и подметает двор, вздымая клубы пыли. Я делаю один кадр – причем неудачный, и девушка отскакивает от меня с визгами, потом долго требует, чтобы я уничтожила ее фотографию. «Почему нельзя сниматься?» - спрашиваю я. Толстуха выразительно проводит ладонью по своему горлу, выпучивая глаза, и показывает на мужскую половину дома. Через десять минут мир восстановлен и роспись закончена. С меня требуют сумму, равнозначную хорошему обеду в йеменском ресторане, однако я плачу реальную стоимость, и женщины все равно остаются довольны. Теперь моя левая рука украшена черными цветочными разводами. Интересно, через сколько недель эта «красота» сойдет с моей кожи.
Наконец я избавляюсь от гида и иду по улице одна. Тут же из переулков возникают десятки приставучих детей, которые сперва спрашивают мое имя, потом просят деньги и ручки, - якобы ручки им нужны для посещения медресе. Я снова удивляюсь, до чего совершенны лица девочек. Одна из них, закутанная в синий платок, похожа на «Девочку с жемчужной сережкой» Вермеера. Вдруг навстречу ковыляет еще одна девочка-подросток. Похоже, что у нее детский церебральный паралич – она тяжело переваливается с одной ноги на другую, нижняя губа чуть перекошена. При этом ее лицо настолько прекрасно, а кожа настолько чистая, что, глядя потом на фотографии, я сама не могу поверить, что этот человек существует в реальности, что это не манекен и не компьютерная графика.
Малышня хором требует от меня денег и ручек (спасибо вам, добрые предшественники, приучившие восточных детей клянчить у туристов), поют, прыгают, кидаются в меня мелкими камушками. Отделаться от них почти невозможно, фотографировать в таком окружении тоже нельзя. Приходится вернуться в гостиницу. По дороге я встречаю другого туриста-одиночку, молодого немца по имени Лутц. Он рассказывает, что с утра собирается ехать в соседний город Бейт-аль-Факих на ярмарку. На собственном автомобиле. Не возьмет ли он меня за компанию, спрашиваю я. Лутц отвечает, что возьмет, если я подойду к гостинице «Забид» к шести утра.
Перед сном я долго объясняю хозяину, что меня нужно разбудить в 5.45. Тот в недоумении. «В это время все люди спят, темно, зачем так рано вставать?» Хозяин несколько раз уточняет время, потом говорит, что на ночь закроет меня снаружи – для моей же безопасности, - а утром, в 5.45, пришлет мальчишку меня разбудить. И уходит, на прощание попросив меня не подходить к окнам. Опять же для моей безопасности.
Я ложусь на один из многочисленных диванов, долго пытаюсь задремать, но не так-то просто задремать в компании тридцати президентов Йемена и девяти Саддамов Хуссейнов. Может быть, в воздухе этой комнаты витают призраки из «Тысячи и одной ночи», миражи, которые являются мужчинам, день за днем жующим кат в ее стенах. Может быть, сну мешает ветер или яркие узоры на цветном потолке, а что еще вероятней – я не привыкла спать без постельного белья. Надо было ночевать в гостинице «Забид».
Мне все-таки удается заснуть, но тут под окном начинается свадьба. Судя по воплям, мужская. В Йемене мужчины и женщины празднуют отдельно, свадьба длится три дня, и это вовсе не настолько интересная процедура, как можно было бы подумать. На женской я не была, на мужской все сводится к бесконечным танцам, пиротехнике и стрельбе в воздух. Стрельба, музыка, радостные крики и салюты не смолкают до трех утра. Махнув рукой на сон, я иду на крышу и снимаю город со штатива. В четвертом часу утра я засыпаю. Сквозь сон я слышу детские крики, возмущенные вопли хозяина, звуки шлепков - и наконец наступает блаженная тишина.
В 5.45 меня никто не будит. Я встаю и пытаюсь выйти – ах да, дверь заперта снаружи. В ярости я начинаю колотить ногами и руками и в эту дверь, и в соседние, и вообще во все, что мне удается обнаружить поблизости.Через 20 минут появляется заспанный хозяин в компании не менее заспанного мальчишки. Мальчишка знаками показывает, что хозяин проспал. Мы мчимся к гостинице «Забид», но выясняется, что пунктуальный немец уехал ровно в шесть. Мальчишка грустно садится на ступени – он явно рассчитывал на чаевые. Сам виноват – надо было вставать вовремя.
Я плетусь на трассу в надежде поймать машину до Бейт-аль-Факиха, но меня догоняет мотоцикл с незнакомым пожилым дядькой на заднем сиденье. Дядька на неплохом английском вопрошает, какого черта я в шесть утра перебудила половину города Забида, в том числе его самого и его детей, и требует, чтобы я пошла с ним в полицию и объяснилась. Останавливается маршрутка на Бейт-аль-Факих. Я объясняю пожилому дядьке, что произошло недоразумение, что я занята и тороплюсь, сажусь внутрь и захлопываю дверь. У меня и вправду нет времени с ним разбираться – иначе я пропущу утренний свет. «Я знаю, ты ночевала не в гостинице, а в частном доме! Ты проститутка!» - кричит мужик вслед маршрутке. Видимо, он надеялся получить с меня некоторую сумму за моральный ущерб. Надеюсь, он последний, кто хотел заработать на мне в городе Забиде.
Я еду на ярмарку в соседний город – Бейт-аль-Факих. Вскоре я начинаю тихо доходить до ручки от страшного шума. Крестьяне тащат за передние ноги овец, покупают плетенки, в которых переносят кур, продают веревки и мешковину, расписные глиняные кувшины и мужские юбки. На гигантских сковородах жарятся картофельные лепешки - прежде я думала, что сковороды такого размера можно встретить только на картинах с изображением христианского ада. Ярмарка, по моим ощущениям, устроена не ради наживы, а как повод пообщаться, покричать, понажимать на клаксоны автомобилей, повозить туда-сюда тачки с товаром с воплями – «Поберегись!».
Я забираюсь в кузов грузовика, чтобы сфотографировать ярмарку сверху, и чья-то рука немедленно протягивает мне стакан с чаем. «Эй, турист, ты откуда?, - кричат снизу. - А машина твоя где? Нет машины? Как нет? А группа твоя где? А автобус?». Я постоянно стою в кольце из десяти-пятнадцати человек, пристально наблюдающих за каждым моим движением. В засиженных мухами кафе меня угощают бесплатно, не желая брать деньги с гостя страны. Крестьяне, приехавшие на ярмарку, бесцеремонно дергают меня за рукав и с криком «Ии-эх!» - показывают пальцем на сияющего от счастья приятеля, которого просто необходимо срочно сфотографировать.
Решив, что если я на полчаса задержусь на одном и том же месте, толпа рассеется, я достаю кисточку и салфетку и начинаю чистить оптику. Какое там – чистка оптики тоже вызывает огромный интерес. Да, немного у них событий, в этом Бейт-аль-Факихе. Зато он, в отличие от Забида, остался настоящим восточным городом, - бестолковым, шумным, но искренним и гостеприимным. В полдень, устав от шума и толкотни, я еду назад, в столицу. Глядя, как за окнами маршрутки бушует пыльная буря, как трава и пальмы покрываются слоем белого песка, похожего на снег, я думаю о том, что Пазолини навсегда погубил город Забид. Он сделал это невольно, сам того не заметив – так, как мы рассеянным жестом срываем красивый цветок. Теперь Забид – только город, где снимал Пазолини, и ничего больше. У него нет собственной души.
Стоит ли фильм, - пусть даже самый гениальный фильм, - такой цены, как погубленный, совращенный город?
Я тоже не знаю. Но в Забид больше никогда не вернусь.
Кстати, Новый год в Йемене отмечается завтра.
Предваряя возможные вопросы, заранее сообщу, что пастушки в Хадрамауте действительно одеваются именно так, как на фотографиях, - в высокие соломенные шляпы и в длинные темные одежды. На фотографии со свечой - торговец ювелирными украшениями из Саны. На нижней фотографии - жертвоприношение быка к празднику Идд.
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
annabaskakova- annabaskakova
Syndicate
