- Интересно, - говорю я, - я тоже фотограф.
- Ну и как вам портреты? - спрашивает хозяин фотоателье.
- Хорошие, - отвечаю, - но есть маленькая проблема со светом ...
- В глазах! - радостно подхватывает фотограф, который, оказывается, отлично понимает, что в каждом глазу у моделей - по два одинаковых круглых блика, отчего они выглядят косыми. И смотрит на меня с уважением.
Я прошу разрешения осмотреть студию. Источников света два - мощная электрическая лампа и старенькая вспышка, направленная в зонтик. Стоят они слева и справа, так, что свет от них должен перекрещиваться. Сзади - рисованный фон. При этом снимки вполне себе симпатичные. Я бы сама тут с удовольствием поработала, честное слово. Я не выдерживаю и прошу подарить мне на память один из образцов, висящих на стене. На выцветшей карточке размером 10х15 двое гордых мужчин в юбках и камуфляжных рубахах стоят, вытянув руки по швам. За их спиной анилиновое солнце садится в голубой океан, а в небе загораются белые звезды. Фотограф тут же снимает карточку , поясняя, что она десятилетней давности, и дарит мне. Один уголок оторван. Не беда.
- А знаете, - говорит мне фотограф, - я ведь еще и мастер каллиграфии. Хотите, я вам что-нибудь напишу на память?
Конечно же, я хочу. Он берет черный фломастер и каллиграфическим почерком пишет мне на листе бумаги молитву. "Алла бисмилля..." И рядом - мое имя.
Я в восторге и дарю ему хохломскую ложку.
Мы расстаемся, очень довольные друг другом. Я выхожу на шумный Мидан Тахрир, где можно купить все и прямо сейчас - от автоматного рожка до лохматой шубы - и вдруг начинаю соображать - на каком же языке мы общались? Я по-арабски знаю не больше 20 слов. И хозяин студии знает слов 20 по-английски и уж, конечно, не говорит по-русски.
А ведь разговаривали. И все было понятно.
Может быть, я предпочла бы привычную дешевую гостиницу и грязную забегаловку, где мужики в юбках сидят прямо на полу и едят хлебом бобовую пасту. Но в цивилизации тоже много хорошего. Я для себя решила, что эту поездку начну приятно - вот такой чудесной отдыхательной поездкой с друзьями, снимая в легком режиме, а там будет видно. Пока мы купаемся в море и объедаемся лангустами, свежепойманной рыбой и прочими вкусными вещами, Слава весело повторяет: "Вы находитесь на охваченной гражданской войной Юге и терпите лишения".
...Похоже, по Йемену стало практически невозможно шляться самостоятельно, без сопровождения полицейских. Дают в сопровождение то пулемет, то парочку солдат, которых подсаживают в машину вне зависимости от твоего собственного желания.И это в хорошо знакомых мне местах, где прежде запросто можно было гулять одной, стопить местный транспорт и все прочее. Контроль за безопасностью налажен блестяще. Сегодня наша машина заглохла, и мы задержались минут на тридцать, не отвечая на мобильники,ибо пытались завести мотор и были заняты. Тут же местная полиция принялась нас искать, нашла за полчаса и помогла осуществить ремонт. Вся история - поломка, починка и отъезд из города - заняли часа полтора. Так что с безопасностью все окей. А как теперь фотографировать в этой стране - не знаю.
Спасибо за заботу, но Йемен вполне себе безопасная страна, проблема лишь в том, что о ней вспоминают в новостях исключительно в тех случаях, когда захватывают заложника или происходит теракт. И то и другое - большая редкость, но во всех остальных случаях Йемен новостийщикам не интересен.
Так что сама поеду и всем советую.
http://community.livejournal.com/yement
( Много картинок. Небольших )
- Спасибо, но мне не нужен гид, - отвечаю я.
- Я готов показать Вам город бесплатно, я практикуюсь в английском, - не унимается мой собеседник. Понятно – он хочет отвести меня в гостиницу и получить проценты. Мой приятель рассказывал, что один из жителей Забида сдает напрокат гостиную своего старинного дома – «мафраж», скорее всего, меня поведут именно туда. Ладно, меня такой вариант вполне устраивает.
Мы бредем по извилистым, узким улочкам. Над городом бушует ветер, носит туда-сюда клубы мелкой белой пыли, которая мгновенно покрывает меня с ног до головы, лезет в нос и глаза и, - что самое печальное - забивается в кофр с фотоаппаратурой. При этом я буквально плавлюсь от жары – и это в начале января!
Забид, в отличие от других городов Йемена, действительно похож на декорацию к сказкам «Тысячи и одной ночи». Дома белые и невысокие, украшенные рельефными поясками и узорами, отгорожены от посторонних глаз высокими стенами. Эти стены придают городу таинственность, делают его загадочным и молчаливым. Над домами лениво кружат десятки соколов, время от времени они ныряют совсем низко – прямо над головами. Время от времени нам попадаются стайки спешащих куда-то женщин, - они с головы до ног закутаны в черное, узкая прорезь чадры открывает только огромные, старательно подведенные сурьмой глаза. Чадра превращает в загадочную красавицу любую женщину. Но лица играющих на улицах девочек-подростков, которые еще не носят чадру, изумляют своим классическим совершенством. Любая из них могла бы победить на международном конкурсе красоты, но здесь ни о каких конкурсах, наверное, никогда не слышали. В будущем этих юных красавиц ждет замужество, бесконечная работа по дому и рождение десяти, а то и пятнадцати детей. Деньги за невесту выплачиваются годами, - фактически девушек просто покупают у родителей в рассрочку. О согласии девушек и речи не идет, впрочем, те считают ситуацию вполне нормальной и впоследствии даже хвастаются друг перед другом выплаченной за них суммой. Богатый мужчина может позволить себе и нескольких жен. Деревенские женщины никогда против этого не возражают – для них каждая новая жена будет союзницей и помощницей по дому. А вот для городских, образованных женщин новый брак мужа часто становится трагедией.
В тени домов полулежат мужчины в серых узорчатых юбках, с кинжалами, заткнутыми за пояс. Одни лениво попивают чай, другие жуют листья ката – легкого местного наркотика, продажа которого в Йемене легализована и который почему-то всегда заворачивают в шуршащий целлофан красного цвета. Старухи в ярких платках, повязанных особым способом – один конец сворачивается спиралью и обвивается вокруг лба, продают сладости и фрукты. На базаре продают также цыплят – для красоты их окунают в анилиновую краску, из-за чего бедняжки напоминают разноцветные китайские игрушки. Мне говорили, что после такой процедуры выживают немногие счастливчики.
- Вот мечеть Искандар-Баши, построенная в 19 веке – показывает мой собеседник на красивое строение, украшенное высоким белым минаретом. Он преспокойно ведет меня во двор. После фильма Пазолини город попал под охрану Юнеско и упомянут во всех путеводителях по Йемену. Как следствие, жители Забида привыкли к туристам и не пугаются, когда во дворе мечети появляется женщина в брюках и без головного платка, явно немусульманка.
Во дворе мне показывают надпись – символ династии, при которой мечеть была построена, - я расслышала ее название как «Зигдид» и еще одну – символ династии Отман. Переступить порог небольшого молельного зала я не решаюсь, да мне и не предлагают, однако я преспокойно делаю снимки. Молящиеся не против. Один из них охотно позирует мне на фоне символа династии, при этом не выпуская из рук автомат. Потом меня ведут в другую мечеть, огромную и торжественную – кажется, она называется Абу Мосль аль Ашар.
Наконец мы оказываемся в том самом мафраже. Выясняется, что мой добровольный гид – племянник хозяина. Просто удивительное совпадение! Что ж, место, которое мне охарактеризовали как «не слишком удобное, зато аутентичное» таковым и является. Великолепная зала с окнами, украшенными резными ставнями и витражными полукружиями - камариями, разделена на две части – катовую и мафраж. В одной половине, по местной традиции, полагается курить кальян и наслаждаться катом, рассуждая о политике и поглядывая в телевизор, в другой – пить чай и спать. Обе комнаты густо увешаны цитатами из Корана, а также портретами президента Йемена Али Абдуллы Салеха и Саддама Хусейна. Портретов президента я насчитала тридцать, что же касается Саддама Хусейна – то я сбилась, кажется, на девятом.
Хозяин произносит по-арабски длинную фразу, в которой я понимаю только одно слово – «Пазолини». Вообще-то после месяца путешествия по стране я стала иногда разбирать отдельные фразы на арабском языке, но хозяина не понимаю вообще. Он указывает мне на длинные ряды диванов без ножек и поясняет через переводчика, что я могу спать везде, где захочу. Потом приносит толстый альбом на французском языке, посвященный Забиду, долго листает его и наконец находит то, что искал – два кадра из фильма Пазолини, а еще фотографию того самого расписного потолка, под которым мне предстоит ночевать.
Вообще-то я не имею никакого права жить в этом мафраже. С исламской точки зрения женщине вообще неприлично путешествовать одной. Ночевать не в гостинице, а в частном доме – значит себя полностью скомпрометировать. А ложиться на диван, когда фактически в той же комнате трое мужиков рассуждают о политике и курят кальян – это вообще что-то из ряда вон выходящее. Но я иностранка, существо другого вида, так что мне все это, наверное, простится. Во-первых, я страшно хочу спать, во-вторых, надеюсь сделать интересные фотографии.
Я уже почти сплю, но хозяин объясняет, что ему и его гостям необходимо совершить намаз. Мужчины молятся, припадая к полу, цветные лучи света, прошедшего сквозь витражи, играют на их белых одеждах. Я фотографирую намаз и снова пытаюсь заснуть. Хозяин и гости затевают громкий спор о политике, потом включают телевизор. Тут я теряю терпение, выгоняю всех прочь и засыпаю. Ветер завывает в маленьких окнах, бросает в гостиную клубы пыли и песка, и моя камера, легкомысленно оставленная на диване, немедленно приобретает такой вид, словно ее забыли на неделю в пустыне Сахара.
Через час меня будят. Мужчины возвращаются с большими свертками ката в руках, рассаживаются в соседней комнате на высокие кровати – в Средней Азии такие назвали бы дастарханами, - и начинают процесс жевания. Для того, чтобы кат подействовал, необходимо ждать несколько часов. Свежие молодые листья тщательно разжевывают, засовывают получившийся огромный ком за щеку и неторопливо посасывают, время от время запивая водой и покуривая. Постепенно лица мужчин расслабляются, глаза становятся пустыми, на губах играет рассеянная улыбка. Я потихоньку, чтобы никто не заметил моего ухода, прокрадываюсь к выходу и иду снимать город. Но давешний гид догоняет меня на улице и ведет показывать дом, где жил Пазолини.
На крыше дома Пазолини, над красивым резным фризом, сидит сокол. Ветер раздувает его перья, насильно заставляет раскрывать крылья, превращая гордую птицу в подобие огромного взъерошенного воробья. Мы поднимаемся по узкой лестнице на площадку, на которой в загончике содержатся козы. Проходим через двор, в котором сушатся табачные листья. Окна, сквозь которые Пазолини смотрел на тонущий в белой пыли город, - сплошные крыши и пальмы, - забраны металлическими прутьями. Пейзаж за окнами, на мой взгляд, довольно скучный.
Появляется хозяин дома по имени Мухаммед. Он одет в одну лишь клетчатую юбку – по местным понятиям, это не слишком прилично, - но ничуть не смущается. Только заметив камеру в моих руках, Мухаммед надевает рубашку и повязывает головной платок. Он тоже спрашивает, знаю ли я, что в Забиде снимал Пазолини, и ведет нас в мафраж, почти неотличимый от того, в котором я остановилась. Разве что он меньше по размеру и в большие окна вставлены разноцветные стекла – оранжевое, голубое, красное… Подозреваю, что их вставили уже после того, как Пазолини закончил свой фильм. Мухаммед приносит уже знакомый мне альбом на французском языке и долго листает страницы, разыскивая кадры из фильма. Он разжигает угли в маленькой курильнице – «бахур», кладет туда благовония и вдруг пытается задрать мою футболку, чтобы окурить ее ароматами изнутри. Я отталкиваю его руку, и тогда Мухаммед окуривает благовониями мою шляпу, потом подсовывает бахурницу мне под волосы, уверяя, что эта процедура мне не повредит.
- Наши женщины окуривают себя такой штукой между ногами, - объясняет мой гид. – Нынешней ночью ты будешь хорошо пахнуть!
Я в шоке – за все время путешествия я впервые встречаюсь со столь бесцеремонным поведением и с такими шутками, абсолютно не характерными для мусульманского мира. Были, конечно, и отдельные неприятные случаи, но они не в счет, - в массе своей йеменские мужчины всегда вели себя крайне вежливо. Они отодвигались от меня в маршрутке, чтобы случайно не задеть и не обидеть, спрашивали, не заблудилась ли я и не надо ли мне помочь, и никогда не делали грязных намеков. Когда я захотела сфотографироваться на память с молодым человеком, учившим меня стрелять из автомата Калашникова, и обняла его за плечо, - в России это было бы вполне невинным жестом, - юноша густо покраснел, и я чувствовала, как робко его рука скользит по моей талии.
Здесь все по-другому. Туристы, приезжающие в Забид, ищут здесь фантастическую реальность, созданную Пазолини, или хотя бы намек на нее. Любовные приключения, эротика, внебрачные связи - по сути, вещи невозможные в мусульманской стране. Но Мухаммед ведет себя так, словно все вышеперечисленное является нормой, - видимо, он привык к хихикающим поклонницам Пазолини, которые не смущаются из-за неприличных шуток и позволяют окуривать детали своей одежды.
Мухаммед угощает меня чаем, предлагает купить благовония, смачивает водой стол и дверь, чтобы я оценила красоту росписи по дереву (иначе росписи не видно из-за пыли).
- Что находится сейчас в этом здании? – спрашиваю я.
- Здесь дом для туристов, - говорит Мухаммед. – Можно сюда прийти, выпить чаю, можно даже переночевать в этом мафраже.
Глаза моего гида становятся ледяными. «Эта туристка уже ночует в другом мафраже, у моего дяди» - заявляет он. Мне немедленно хочется уйти из обоих мафражей и переночевать в обычной гостинице. Я оканчиваю съемку, складываю штатив, но Мухаммед неожиданно восклицает: «А деньги? Я же тебе позировал?».
О ужас. Где ты, сказка Пазолини, где ты, восточное гостеприимство?
Мы спускаемся на первый этаж дома, и гид спрашивает, не хочу ли я познакомиться с женщинами. Хочу, конечно, - когда еще представится случай узнать, как живут восточные женщины, как они выглядят без своих длинных черных платьев-абай, без чадры! Меня запускают внутрь, сквозь ворота в высокой стене, и сразу же их захлопывают за моей спиной. Во дворе сидят две старухи и одна молодая девушка, все они со страхом смотрят на мою фотокамеру, – почему-то женщинам в Йемене нельзя фотографироваться, это считается постыдным занятием. На молодой девушке странное серое платье из грубой ткани, похожее то ли на ночную рубашку, то ли на мешок. Платье некрасиво топорщится. Должно быть, девушка была бы очень привлекательной, если бы не это серое рубище, не грязные босые ноги и неухоженные волосы.
Старухи с интересом рассматривают мое лицо и волосы, трогают за одежду, стаскивают шляпу, чтобы получше рассмотреть. Я здесь – случайно залетевшая экзотическая птица, туристка-одиночка, путешествующая по стране без группы, что в Йемене является вещью почти неслыханной. Девушка приносит флакончик с хной и предлагает разрисовать мои руки узорами. Наверняка потом попросит денег, ну да ладно – может быть, в процессе росписи удастся сделать хотя бы один кадр. Меня разрисовывают, тем временем одна из старух, толстая, как бочка, берет веник и подметает двор, вздымая клубы пыли. Я делаю один кадр – причем неудачный, и девушка отскакивает от меня с визгами, потом долго требует, чтобы я уничтожила ее фотографию. «Почему нельзя сниматься?» - спрашиваю я. Толстуха выразительно проводит ладонью по своему горлу, выпучивая глаза, и показывает на мужскую половину дома. Через десять минут мир восстановлен и роспись закончена. С меня требуют сумму, равнозначную хорошему обеду в йеменском ресторане, однако я плачу реальную стоимость, и женщины все равно остаются довольны. Теперь моя левая рука украшена черными цветочными разводами. Интересно, через сколько недель эта «красота» сойдет с моей кожи.
Наконец я избавляюсь от гида и иду по улице одна. Тут же из переулков возникают десятки приставучих детей, которые сперва спрашивают мое имя, потом просят деньги и ручки, - якобы ручки им нужны для посещения медресе. Я снова удивляюсь, до чего совершенны лица девочек. Одна из них, закутанная в синий платок, похожа на «Девочку с жемчужной сережкой» Вермеера. Вдруг навстречу ковыляет еще одна девочка-подросток. Похоже, что у нее детский церебральный паралич – она тяжело переваливается с одной ноги на другую, нижняя губа чуть перекошена. При этом ее лицо настолько прекрасно, а кожа настолько чистая, что, глядя потом на фотографии, я сама не могу поверить, что этот человек существует в реальности, что это не манекен и не компьютерная графика.
Малышня хором требует от меня денег и ручек (спасибо вам, добрые предшественники, приучившие восточных детей клянчить у туристов), поют, прыгают, кидаются в меня мелкими камушками. Отделаться от них почти невозможно, фотографировать в таком окружении тоже нельзя. Приходится вернуться в гостиницу. По дороге я встречаю другого туриста-одиночку, молодого немца по имени Лутц. Он рассказывает, что с утра собирается ехать в соседний город Бейт-аль-Факих на ярмарку. На собственном автомобиле. Не возьмет ли он меня за компанию, спрашиваю я. Лутц отвечает, что возьмет, если я подойду к гостинице «Забид» к шести утра.
Перед сном я долго объясняю хозяину, что меня нужно разбудить в 5.45. Тот в недоумении. «В это время все люди спят, темно, зачем так рано вставать?» Хозяин несколько раз уточняет время, потом говорит, что на ночь закроет меня снаружи – для моей же безопасности, - а утром, в 5.45, пришлет мальчишку меня разбудить. И уходит, на прощание попросив меня не подходить к окнам. Опять же для моей безопасности.
Я ложусь на один из многочисленных диванов, долго пытаюсь задремать, но не так-то просто задремать в компании тридцати президентов Йемена и девяти Саддамов Хуссейнов. Может быть, в воздухе этой комнаты витают призраки из «Тысячи и одной ночи», миражи, которые являются мужчинам, день за днем жующим кат в ее стенах. Может быть, сну мешает ветер или яркие узоры на цветном потолке, а что еще вероятней – я не привыкла спать без постельного белья. Надо было ночевать в гостинице «Забид».
Мне все-таки удается заснуть, но тут под окном начинается свадьба. Судя по воплям, мужская. В Йемене мужчины и женщины празднуют отдельно, свадьба длится три дня, и это вовсе не настолько интересная процедура, как можно было бы подумать. На женской я не была, на мужской все сводится к бесконечным танцам, пиротехнике и стрельбе в воздух. Стрельба, музыка, радостные крики и салюты не смолкают до трех утра. Махнув рукой на сон, я иду на крышу и снимаю город со штатива. В четвертом часу утра я засыпаю. Сквозь сон я слышу детские крики, возмущенные вопли хозяина, звуки шлепков - и наконец наступает блаженная тишина.
В 5.45 меня никто не будит. Я встаю и пытаюсь выйти – ах да, дверь заперта снаружи. В ярости я начинаю колотить ногами и руками и в эту дверь, и в соседние, и вообще во все, что мне удается обнаружить поблизости.Через 20 минут появляется заспанный хозяин в компании не менее заспанного мальчишки. Мальчишка знаками показывает, что хозяин проспал. Мы мчимся к гостинице «Забид», но выясняется, что пунктуальный немец уехал ровно в шесть. Мальчишка грустно садится на ступени – он явно рассчитывал на чаевые. Сам виноват – надо было вставать вовремя.
Я плетусь на трассу в надежде поймать машину до Бейт-аль-Факиха, но меня догоняет мотоцикл с незнакомым пожилым дядькой на заднем сиденье. Дядька на неплохом английском вопрошает, какого черта я в шесть утра перебудила половину города Забида, в том числе его самого и его детей, и требует, чтобы я пошла с ним в полицию и объяснилась. Останавливается маршрутка на Бейт-аль-Факих. Я объясняю пожилому дядьке, что произошло недоразумение, что я занята и тороплюсь, сажусь внутрь и захлопываю дверь. У меня и вправду нет времени с ним разбираться – иначе я пропущу утренний свет. «Я знаю, ты ночевала не в гостинице, а в частном доме! Ты проститутка!» - кричит мужик вслед маршрутке. Видимо, он надеялся получить с меня некоторую сумму за моральный ущерб. Надеюсь, он последний, кто хотел заработать на мне в городе Забиде.
Я еду на ярмарку в соседний город – Бейт-аль-Факих. Вскоре я начинаю тихо доходить до ручки от страшного шума. Крестьяне тащат за передние ноги овец, покупают плетенки, в которых переносят кур, продают веревки и мешковину, расписные глиняные кувшины и мужские юбки. На гигантских сковородах жарятся картофельные лепешки - прежде я думала, что сковороды такого размера можно встретить только на картинах с изображением христианского ада. Ярмарка, по моим ощущениям, устроена не ради наживы, а как повод пообщаться, покричать, понажимать на клаксоны автомобилей, повозить туда-сюда тачки с товаром с воплями – «Поберегись!».
Я забираюсь в кузов грузовика, чтобы сфотографировать ярмарку сверху, и чья-то рука немедленно протягивает мне стакан с чаем. «Эй, турист, ты откуда?, - кричат снизу. - А машина твоя где? Нет машины? Как нет? А группа твоя где? А автобус?». Я постоянно стою в кольце из десяти-пятнадцати человек, пристально наблюдающих за каждым моим движением. В засиженных мухами кафе меня угощают бесплатно, не желая брать деньги с гостя страны. Крестьяне, приехавшие на ярмарку, бесцеремонно дергают меня за рукав и с криком «Ии-эх!» - показывают пальцем на сияющего от счастья приятеля, которого просто необходимо срочно сфотографировать.
Решив, что если я на полчаса задержусь на одном и том же месте, толпа рассеется, я достаю кисточку и салфетку и начинаю чистить оптику. Какое там – чистка оптики тоже вызывает огромный интерес. Да, немного у них событий, в этом Бейт-аль-Факихе. Зато он, в отличие от Забида, остался настоящим восточным городом, - бестолковым, шумным, но искренним и гостеприимным. В полдень, устав от шума и толкотни, я еду назад, в столицу. Глядя, как за окнами маршрутки бушует пыльная буря, как трава и пальмы покрываются слоем белого песка, похожего на снег, я думаю о том, что Пазолини навсегда погубил город Забид. Он сделал это невольно, сам того не заметив – так, как мы рассеянным жестом срываем красивый цветок. Теперь Забид – только город, где снимал Пазолини, и ничего больше. У него нет собственной души.
Стоит ли фильм, - пусть даже самый гениальный фильм, - такой цены, как погубленный, совращенный город?
Я тоже не знаю. Но в Забид больше никогда не вернусь.
Кстати, Новый год в Йемене отмечается завтра.
Предваряя возможные вопросы, заранее сообщу, что пастушки в Хадрамауте действительно одеваются именно так, как на фотографиях, - в высокие соломенные шляпы и в длинные темные одежды. На фотографии со свечой - торговец ювелирными украшениями из Саны. На нижней фотографии - жертвоприношение быка к празднику Идд.
![[info]](http://stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
karina_yem slaviron iskanderyem.Поздравляю всех близких и друзей
желаю счастья!
Вообще-то я предпочла бы поехать не в участок, а к врачу. Кашель, который мучил меня в течение нескольких недель, сегодня неожиданно усилился, грудь стала болеть, и арабский врач, случайно оказавшийся рядом со мной в маршрутке, сказал, что пациенту с таким кашлем он немедленно выписал бы антибиотик (странное дело, но я его поняла, хотя врач говорил по-арабски).
Цапли медленно вспархивают, я делаю снимок за снимком – ничего особенного, впрочем. 300-миллиметрового объектива не хватает даже для съемки скотных цапель, которые почти не боятся человека. Полиция терпеливо ждет. Я заканчиваю съемку и иду к машине сама. Может, они по крайней мере довезут меня до Сеюна, где я сейчас живу? Но полиция опять не предпринимает никаких действий. Окончательно обнаглев, я здороваюсь и присаживаюсь в тени полицейской машины, просматривая съемку. И даже показываю кое-что радостному полицейскому. Мда, шедевров нету.
Поскольку полиция все-таки не хочет меня задерживать, я иду ловить машину в Сеюн. Маршруток нет. Через двадцать минут останавливается грузовик, битком набитый бодрыми мужиками в юбках и в клетчатых платках на голове – тут все так одеваются. Я лезу в кузов, но мне предлагают место в кабине за 300 реалов. После оживленной торговли мы договариваемся на вполне справедливую сумму - сто реалов, то бишь полдоллара, но тут вмешивается полиция. Мужикам делают втык, а меня везут в участок в городе Тариме. По дороге мы заезжаем к паре-тройке начальников и в автосервис – подкачать колеса.
В третьем по счету участке неожиданно обнаруживается начальник, прекрасно говорящий по-русски. Мда, понятно, где гражданин учился. Мне тоже делают втык – за то, что я не пользуюсь такси и стоплю подозрительный местный транспорт, и, выслушав мою просьбу о враче, везут в сеюнский госпиталь. Правда, полицейские предлагают мне местного травника, но ни они, ни травник не говорят по-английски, а я по-арабски. Так что воспользоваться его услугами я не решаюсь.
По госпиталю порхают крохотные медсестрички в белых халатах поверх черных платьев до земли и в черных чадрах поверх халатов. Многие в очках. В сопровождении полицейских я иду в кабинет. Бородатый темнокожий врач за занавеской выслушивает мои легкие (забавно, что он не просит меня задрать рубашку, а умело просовывает руку со стетоскопом через воротник – мусульманская страна все-таки). Врач сообщает, что в легких чисто, горло красное, а температура у меня 37, и выписывает антибиотик. На вопрос об оплате обиженно отвечает, что вообще-то здесь госпиталь. Полицейские участливо ждут, потом ведут меня в аптеку и помогают купить лекарства. После чего отвозят меня в туристическую полицию, в которой сеюнские чиновники заявляют, что никакое разрешение на пребывание в Сеюне мне не нужно. Старший полицейский дает мне свой мобильный номер, просит звонить, если понадобится помощь, и приглашает при случае заходить в гости – познакомиться с семьей. Потом довозит до моего отеля и уезжает.
«Хорошая страна. Мне нравится» - думаю я, обедая верблюжатиной с рисом и размышляя, что в идеале полиция так и должна себя вести. Именно помогать людям, а не мешать, как в моей стране, например.
Я иду в отель, принимаю лекарства и проваливаюсь в сон. Наверное, я все-таки болею, потому что встать и идти фотографировать кажется тяжелой задачей. Лучше всего выходить часа в три, - как раз к закату можно добраться до Шибама или до какого-нибудь иного интересного места, но у меня совсем нет сил. Я едва заставляю себя встать в четыре часа дня, ловлю такси и еду в Шибам. Я прошу водителя обогнуть Шибам и остановиться за ним, там, где находится древнее кладбище – туда туристы никогда не ездят. Водитель потрясен и возмущен – его заставили проехать лишних полкилометра. Он твердо знает, что иностранцев положено высаживать либо возле ворот Шибама, либо, в крайнем случае, у поворота на Шибам, откуда открывается красивый вид. Но везти туриста ЗА Шибам – где это видано? От удивления он долго пытается дать мне сдачу на сто реалов меньше, чем положено. Пока не понимает, что иначе я просто не уйду.
.
Я надеялась сфотографировать шибамскую пастушку в знаменитой высокой соломенной шляпе – но уже слишком поздно. Пастушки уже увели овец и коз, на полях пусто. Внезапно с кладбища выбегает свора собак и начинает на меня лаять. Странно – это не обычные рыжие шибамские дворняги, которые носятся большими стаями и при этом очень трусливы. Это здоровенные черно-белые кобели. Я разгоняю собак камнями, но желание идти к дальней деревне через кладбище почему-то пропадает.
За горой напротив Шибама я вижу здоровенный столб дыма, уходящий в небо. Интересно, что там происходит? Я перехожу дорогу, перебираюсь через овраг и оказываюсь в поле. Кобели тоже перебегают дорогу и, стоя на другой стороне оврага, продолжают меня облаивать. У меня полное ощущение, что я перебираюсь в какой-то другой мир, где туристам и вправду быть не положено, и что собаки это твердо знают.
Внизу крестьянин окапывает пальму. То ли он ее только что посадил, то ли окучивает, как картошку. Я здороваюсь и иду в том направлении, где поднимается дым. «Эй, туда нельзя!» - кричит крестьянин. «Нельзя, Шибам не там!» - кричит он мне вслед. Я не обращаю на крики внимания и иду дальше, размышляя, почему туристам нельзя идти дальше Шибама и отчего я вдруг стала понимать арабский язык. Поле местами перепахано, местами на нем обнаруживаются остатки древних глиняных стен, - по ним очень удобно идти, как по дороге. Здесь перемешаны куски истории – древней, новой и новейшей. Где-то торчит старая каменная кладка, где-то развалины мавзолея, а вот явно современная стена – кто-то не поленился обмазать ее гипсом, чтобы дольше простояла. Должно быть, порезвились здесь когда-то советские археологи. Солнце уже заходит, - глиняные развалины окрашены ярким оранжевым светом. На поле стоят ульи, вдали отдыхают пчеловоды, усевшись на очередной глиняной хибаре. Я иду дальше, на дым.
На горе обнаруживается одинокий полуразрушенный замок этажей в пять, - любая страна гордилась бы таким как главной достопримечательностью. Но на фоне Шибама замок, конечно же, потерялся. Он, судя по всему, необитаем – в окнах нет деревянных ставней, изнутри доносятся вороньи крики. Но спереди замок подперт металлическими брусьями, чтобы не упал, а сбоку лежат глиняные кирпичи. Видимо, все-таки будут чинить.
Мимо проходит женщина в чадре. Я снимаю ее на фоне замка. Женщина молчит, - странно, обычно йеменки возмущаются, когда их фотографируют. Потом появляется целая толпа женщин в черных чадрах, похожих на Преподобных матерей из романа «Дюна». Они возмущенно кричат, чтобы я не смела двигаться дальше и шла в свой Шибам. Я отмахиваюсь от них и продолжаю идти вперед. Только что откричал муэдзин – народ расходится по домам и разъезжается на мотоциклах. «Не ходите дальше, идите в Шибам!» - повторяет почти каждый встречный.
Наконец деревни кончаются, и я нахожу источник дыма. Пять больших возвышений, из которых рвется пламя – то ли утилизируют мусор, то ли отжигают проволоку. Пламя очень высокое, дым стелется по всему небу. Это зрелище отчего-то пробуждает во мне страшную тоску. То ли возникают ассоциации с крематорием, то ли с чем-то подобным – но мне не хочется подходить ближе и узнавать, что именно жгут в этих печах. Внезапно окончательно темнеет – с такой скоростью ночь наступает только в горах. Огненные столбы рвутся в небо, усыпанное яркими звездами. Я обхожу их и пытаюсь пройти напрямик к дороге. Впереди начинает заливаться лаем еще одна собачья свора. Может быть, есть другой путь? Вообще ночью в горах все-таки страшновато. Я иду к загону, куда молодая женщина загоняет отару овец, здороваюсь и спрашиваю: «Шибам?». Женщина наклоняется и… швыряет в меня камень таким же движением, каким здесь подгоняют заблудившуюся овцу. Ничего себе восточное гостеприимство. Может быть, здесь боятся сглаза или просто ненавидят иностранцев? Я придумываю разные веселые оправдания. В этой деревне действует подпольная секта мусоросжигателей. Нет, они выплавляют золото. Или деревня населена тайными зороастрийцами. Нет, лучше пусть это будут карбонарии. Женщина позади беспрерывно кричит мне вслед по-арабски – но ругательства я пока не выучила, поэтому ничего не понимаю. Ей вторит собачий лай. Я иду прочь, пока не натыкаюсь на дорогу. Совсем темно, а фонаря у меня нет – не рассчитывала бродить так долго. Неприятно тащиться по темноте, отмахиваясь комьями земли от собачьих свор.
В полукилометре от Шибама я стоплю мотоцикл, хотя в мусульманской стране это конечно же, не принято, и торжественно въезжаю в город, сидя на багажнике. Местная молодежь в восторге – такого они еще не видели. Меня встречают улюлюканьем и визгами.
Мне кажется, что сегодня я побывала в другом мире и в другом времени. В средневековье, не адаптированном для иностранцев. И теперь я знаю, что время не линейно – где-то оно летит, где-то движется по кольцу, порой образует затоны и запруды, а где-то оно вообще остановилось.
Странно, но мне вообще не хочется уезжать из этой самой парадоксальной страны на свете.
По-прежнему сижу в Хадрамауте, в Сеюне. Попробовала попутешествовать с приятелем-фотографом, который приехал в Йемен десять дней назад. По-своему это было интересно и познавательно – днем отыскивать сюжеты, вечером сравнивать снимки и делиться впечатлениями.
Но через десять дней мы оба поняли, что еще немного – и мы убьем друг друга. Дело в том, что приятель только что купил себе «пятерку» с l-объективом и теперь вынужден экономить буквально на всем. В том числе на гостиницах, на еде и на транспорте. Я довольно быстро устала от автостопа, дешевых столовок и ночевок в клоповниках, тем более, что довольно сильно кашляю и не могу поэтому мыться в холодной воде. Кроме того, приятель бегает гораздо быстрее меня и, увлекшись съемкой, может исчезнуть и больше не появиться в любое время и в любом месте. Например, в оазисе, куда мы долго добирались автостопом. Или посреди незнакомого города. Или в глиняных развалинах, около которых мы остановились на минутку, пока ехали автостопом. Я чувствовала себя в такой ситуации крайне неуютно, - мужское население страны ведет себя по-разному, и несколько раз мне приходилось щедро отвешивать мужчинам оплеухи. И вообще как-то странно – идем вместе, болтаем, и вдруг раз – и ты стоишь в одиночестве среди чужого города. Тем более, что ключ от нашего гостиничного номера приятель упорно держал у себя, отказываясь сдавать его портье, а второй ключ в йеменских гостиницах получить почти невозможно.
Позавчера, когда приятель исчез в пальмовой роще неподалеку от оазиса Гаял Умар, куда мы долго ехали автостопом - до оазиса оставалось примерно полчаса ходу, - я уже не испугалась и не удивилась. В роще было очень красиво, рядом прямо в песке текла река, вода в ней была ярко-голубой. Оказалось, что в роще не так уж тихо – в ней бурлила своя жизнь. С пальм время от времени взлетали с них большие белые цапли. Иногда в воздухе проносились огромные стрекозы – было слышно, как они садятся на сухие пальмовые ветки и шуршат о них крыльями. Оказалось вдруг, что я умею читать следы и отличаю свежие от вчерашних, и еще – что я знаю, как выглядят подошвы ботинок фирмы «Вибрам». Я шла по тропе и видела, что приятель то переходил реку, то возвращался назад. Видела, где вчера гнали стада. Где прошел ребенок в шлепанцах, где женщина с узкими ножками. Потом я вышла на глинистую равнину, следов на ней уже почти не было видно. Я шла в оазис и понимала, что теперь могу путешествовать одна. Где угодно. И что я хочу ездить одна, чтобы никто не мешал воспринимать мир непосредственно и не мешал моей съемке. Вечером, после заката, мы случайно встретились на дороге возле оазиса - оба ловили машину. Оказалось, что и приятель не хочет больше со мной путешествовать. Назавтра мы разделились - довольно мирно, впрочем. Пожалуй, я ему благодарна – и в репортажной съемке многому научилась, и поверила в собственные силы.
Как только приятель уехал, я немедленно переехала в более приличный отель, в котором уже жила в феврале, когда мы ездили в Йемен с Наташей. Он стоит по местным меркам средне - 2 тысячи реалов в день, до этого мы вдвоем платили почти в два раза меньше – (1 доллар – это 200 реалов). Зато в нем есть ванная, а в ванной – горячая вода. И даже простыни выглядят почти что чистыми – ну разве что на них кое-где прожжены дырки, но это мелочи.
p.s/ При попытке запостить очередную порцию картинок в местном Интернет-кафе я подхватила вирус, который немедленно засел на всех флешках от камеры и на всех дисках моего компа. Не стирается. Три файла - sysrun.exe, serv, а также autorun.inf. При попытке файлы уничтожить они самовосстонавливются. Никто не пришлет мне антивирус и не расскажет, как с этой дрянью справиться?
31 числа улетаю в Сану, встречу с друзьями Новый год, а потом снова еду путешествовать по стране. В России буду 17 января.
Ну вот, - написала текст, теперь пойду искать Интернет-кафе. Счастливо!
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
annabaskakova- annabaskakova
Syndicate
